КУЛЬТУРМУЛЬТУР пообщался с Аркадием Шилклопером, всемирно известным джазовым музыкантом, валторнистом, который выступил в Театре эстрады 18 февраля.

Аркадий — самый настоящий музыкальный многостаночник. За свою карьеру, которая началась еще в конце 70-х, он переиграл во множестве разных коллективов, выпустил большое количество пластинок — сольно и с самыми разными музыкантами, побывал на поприще джаза, этники, фольклора и мировой музыки, овладел многими музыкальными инструментами. Сейчас он очень востребованный музыкант: живя в Германии, большую часть времени он проводит в гастролях, задействован сразу в нескольких проектах. Среди всего этого он нашел время, чтобы приехать в Екатеринбург и порадовать любителей звуками валторны, альпийского рога и других необычных духовых.

— Вы играете очень разнообразную музыку, есть что-то общее, что-то главное у всех ваших проектов?

— Основное в моей музыке — это, конечно же, радость, свобода. Моя музыка светлая, даже если грустная. Мне хочется нести это людям. У меня нет страшных композиций, я не из тех композиторов, что сочиняют и показывают людям ужасы нашей жизни. Мой большой друг и коллега Сергей Старостин учил меня, для чего нужны ужасы в музыке: когда все это поется и рассказывается в народе, люди освобождаются от своих страхов. Если о них не петь, избегать, то ничего и не изменится. Это заложено в русском фольклоре, как и во многих других. Но все же лично для меня большее значение имеет солнце, свет, радость и ощущение добра. Но я могу играть и трагические роли. Я всегда разный — в зависимости от того, с кем и что играю.

— Валторна стала первым инструментом, который вы освоили?

— Моим первыми инструментом стал альтишка, сейчас таких, наверное, уже не делают. Правильно он называется альт-гор, это инструмент духового оркестра. Мне было шесть лет, когда я начал на нем играть в пионерском духовом оркестре. А в десять я пошел учиться в музыкальную школу и перешел на валторну. До десяти я никогда не видел этот инструмент. Прочитав в нотах это слово, я спрашивал у нашего дирижера, что это такое, и он пытался как-то руками изобразить валторну, показывал что-то вроде улитки, что-то такое завернутое. Понятно, что детскому сознанию хотелось увидеть этот инструмент воочию. И, когда я его увидел, я влюбился в него, как в красавицу в темнице сырой, которую оттуда хотелось извлечь. Собственно, первый раз я его и увидел в темнице: валторна была заперта в комнате для хранения инструментов, и первая наша встреча произошла через решетку этой дверки. Она висела на веревке, эта форма улитки в полумраке произвела большое впечатление на меня, и я решил, что когда-нибудь я вызволю этот инструмент из тюрьмы и буду на нем играть. С тех пор валторна — мой главный инструмент, несмотря ни на какие четырехметровые альпийские рога, охотничьи рожки, вагнеровские тубы и диджериду.

— Что привлекло вас в альпийском роге?

— В Альпах на таких инструментах играют уже много лет, другое дело, ЧТО они играют. Музыка, которую я на нем играю, отличается от той, что играют традиционные исполнители на альпийском роге. Но, как я уже говорил, у меня хорошее отношение к традициям, многие швейцарцы меня любят, хотя некоторые считают циркачом. Мне же просто интересно развивать этот инструмент, пробовать его в разных амплуа, а не просто играть традиционные швейцарские мелодии — ведь я не был там рожден, и мама моя не пела мне йодль: «ло-ло-ло и-ху!». Инструмент очень благородный. Он деревянный, в отличие от валторны. Когда я заиграл на нем, я почувствовал терапевтический эффект. Ощущение было, что что-то происходит с дыханием, у него совершенно особенная вибрация. Позже я узнал, что XVIII веке был швейцарский доктор, который лечил пациентов с проблемами дыхания тем, что заставлял их играть на альпийских рогах и петь тот самый йодль, который мама мне не пела.

— Сколько инструментов вы уже освоили?

— Я не считал, да и у меня нет такой цели — осваивать инструменты, они сами попадаются в моей жизни и развивают меня. Если бы я играл только на валторне, то я и мыслил бы как валторнист, а чем я занимаюсь уже много лет — так это тем, что убиваю в себе профессионального идиота, как писал Маркс. Быть просто валторнистом мне не интересно, поэтому в моем арсенале появились и другие инструменты, и, соответственно, новые идеи, и композиторы, которые стали писать музыку специально для меня. Каждый новый инструмент пробуждает фантазию, позволяет сочинять новые произведения, которых никогда не сочинил бы, будь я просто валторнистом. Например, когда я впервые попробовал играть на диджериду, это были, так скажем, звуки детской неожиданности. Сейчас у меня уже получается похоже на то, что делают австралийские аборигены, но опять-таки это не моя традиция, я не родился в Австралии, не пытаюсь быть аборигеном и не хочу на этом диджериду играть так, как они. Этот инструмент помог мне разнообразить концерты, ведь, если играть на одной валторне два часа подряд, самому станет скучно, не говоря уж о публике. Кстати, есть инструмент, который я еще не использовал, который еще, как говорится в цирке, готовлю к выходу на арену, — это мелофон. Он был известен в джазе, трубачи оркестра Стэна Кентона много играли на мелофонах, да и вообще, было много известных музыкантов, хорошо владеющих им. Но в последние годы этот инструмент незаслуженно забыт, что я намерен исправить.

— Возникают ли сложности во время гастролей при транспортировке всего этого музыкального богатства?

— Ездить с таким количеством инструментов становится все сложнее и сложнее. Персонал самолетов злобствует при виде рогов, сдавать их страшно. Однажды я летел в Америку, и в самолете разбился один из моих рогов. Я его починил, и это стоило мне дорого. Теперь он живет в Москве, но он невыездной. Остальные рога я разбросал по свету: один живет в Берлине, один в Вене, один в Швейцарии, один в Нижнем Новгороде, один в Москве и так далее.

— Обязательно ли музыкальное образование, чтобы стать хорошим музыкантом?

— Школа, безусловно, важна. К примеру, ни один человек в мире не сможет взять трубу или валторну и заиграть через пять дней. Надо сначала найти звук, найти ощущение, соединение инструмента и тебя самого. Это долгий процесс, это не как фортепиано: ты подошел, нажал — и у тебя уже получилось. Нет. Как минимум три года пройдет, прежде чем получится звук не ниже санитарной нормы. А это напрягает, большое количество времени уходит на овладение инструментом. Как можно стать музыкантом, если физически не берутся звуки? Сам ты этому не научишься, школу обязательно нужно пройти. Вот дайте мне скрипку — и что я сейчас смогу? Конечно, если я пару-тройку лет буду на ней заниматься, то тогда получится звук не ниже санитарной нормы, но не сразу. Так же как и какому-нибудь гениальному скрипачу, например Сереже Крылову, с которым мы дружим и играем вместе, если ему дать валторну — вот и будет звук детской неожиданности. Любая профессия предполагает школу, обучение.

— А сами какую музыку любите слушать?

— У меня это как-то по часам. По утрам я вообще не могу ничего слушать. Вот сегодня я пришел в гостиницу, и почему-то на завтраке включен телевизор, какие-то там новости, кто-то кого-то зарезал — ну не хочу я по утрам такое слушать. Половина восьмого, я пришел позавтракать, попить кофе, и мне из этих стен хорошей гостиницы кричит телевизор. Я спрашиваю у официантки, каково предназначение этого телевизора, она говорит, что, мол, люди же смотрят. Я спрашиваю у людей: «Друзья, а кто-нибудь смотрит телевизор?», они отвечают, что нет. И мне разрешили его выключить. Кто придумал, что это должно быть? Стандарт, клише. И это везде, куда ни придешь. Это насилие, агрессия звуков. Я все меньше и меньше стараюсь что-либо слушать, потому что меня окружает такое количество звуков, что просто не остается ничего во мне, а я же сам их произвожу, я сам сочиняю музыку, поэтому я берегу себя.

Если я что-то слушаю, то включаю это вечером, на тихую громкость, например, московское радио Relax — и не потому, что там ставят какие-то выдающиеся произведения, а просто играет хорошая, человеческая музыка со звуками природы, академическими мотивами, или что-то электронное, или какой-нибудь нью-эйдж. Это я люблю слушать. Ну а если мне дарят пластинки, то их я тоже слушаю, я совершенно открытый в плане музыкальных пристрастий человек. Но российскую попсу не люблю, совсем не люблю. Я не про то, что там нет хороших песен, — конечно, там наверняка есть что-то хорошее, но мне как-то вот не попадается. Если бы ко мне пришли ребята и сказали бы: «Вот хорошая российская попса», я бы послушал с интересом, но ко мне никто пока не подошел и не предложил. С людьми, которые любят попсу, такая же ситуация, они скажут: «Джаз — ну что это? Унца-унца-унца».